Главная > Болезни > И кровью а мы попробуем любовью а там посмотрим что сильней

И кровью а мы попробуем любовью а там посмотрим что сильней

«Радость, помедли, куда ты летишь?»
«В сердце, которое любит!»
«Юность, куда ты вернуться спешишь?»
«В сердце, которое любит!»

«Сила и смелость, куда вы, куда?»
«В сердце, которое любит!»
«А вы-то куда, печаль да беда?»
«В сердце, которое любит!»
Расул Гамзатов

Тысячи писем
Влюбленные шлют —
И краткие, и многословные,
И чтоб их от писем других отличать,
Нужна бы на каждом
большая печать:
«Срочно доставить! Любовное!»
Красным печатать бы эти слова,
Чтоб сразу в глаза бросались,
И чтоб эти письма
В груде других —
Не жгучих,
не срочных, не колдовских —
Минуты зря не валялись!
Чтоб мчались,
Стучались к любимым в дверь,
Чтоб не задерживались, как теперь,
На сутки, а то и больше
И чтоб спешили с таким письмом
Аж на десятый этаж бегом
Почтальоны и почтальонши.
Чтоб на мгновенье как будто с ума
Сходила вся почта,
Чтоб даже сама
Начальница хладнокровная
Краснела и млела при виде письма
И огневого его клейма:
«Срочно доставить! Любовное!»
. Милый,
Опять на целых два дня
Письмо твое было задержано,
Два дня
протомилась — промучилась я,
Словно тобой отверженная,
На целых два дня опоздала ко мне
Волна твоей ласки и нежности, —
И не по чьей-то злостной вине,
А из-за почтовой небрежности.
Поэтому шли скорее ответ
На это письмо взволнованное, —
Как жаль,
что на почте
штемпеля нет:
«Срочно доставить! Любовное!»
Нужна на конвертах такая печать:
Не все почтальоны — влюбленные,
Не все понимают,
как трудно ждать
И как наши души способны страдать,
Разлукою истомленные.
Введите такую печать!
Пусть грозит
Ответственность уголовная
Тем, кто посмел задержать
Хоть на час
Письмо, на котором пылает приказ:
«Срочно доставить! Любовное!»
Фазу Алиева

«Ты сеть любовных уз порви!» — соперницы твердят мне строго,
«Нет, — я сказала, — лишь в любви мне предуказана дорога».

Вы говорите мне: «К чему ты ниц перед любимым пала?»
Я говорю: «Не отниму я лик от милого порога».

Вот вы твердите мне: «Уйди! Зачем любви молить так долго?»
«Как, — отвечаю, — мне уйти? Ведь он красив, а я убога!»

И если от своих ворот прогнать меня любимый хочет,
Пусть он мне голову сечет, умилостившись хоть немного.

Пусть кровь моя течет рекой, весь мир окрасив в цвет тюльпана,
Пусть друг мой силой колдовской пройдет ту реку — ради бога!

И если роком суждено рыдать мне возле дома друга,
Пусть он хотя бы стон Барно допустит до дверей чертога!
Дильшод

По материалам www.wisdomcode.info

Из переполненной господним гневом чаши

Кровь льется через край, и Запад тонет в ней.

Кровь хлынет и на вас, друзья и братья наши!-

Славянский мир, сомкнись тесней.

«Единство,- возвестил оракул наших дней,-

Быть может спаяно железом лишь и кровью. «

Но мы попробуем спаять его любовью,-

Стихотворение является откликом на программу объединения Германии «железом и кровью», провозглашенную Бисмарком.

В споре о «сибиряках» есть аспект, который ускользает пока от внимания.

Сталкиваются два подхода к тому, как формировалась и формируется русская нация.

Первый подход – «железом и кровью».

Русские – имперская нация. Она создана государством для государства. В ней нет различий, она монолитна, в ней есть только отступники и перебежчики от генеральной великоросской линии. Первые – раскольники (слово-то какое!, хоть так до сих пор непонятно в чём их вина) и вольное казачество, вторые — украинцы и белорусы. Шаг влево, шаг в сторону считается побег, карается на месте. Это нация аракчеевских военных поселений с казённым единообразием и фрунта Николая Палкина. Нация не может меняться и откликаться на новые веяния эпохи. Она застыла как гренадёры на параде. «Гвардия умирает, но не сдаётся» (с). Сие величественно, но слишком часто нас расстреливали в упор, когда мы говорили эти слова.

Любовь – слишком многозначное понятие в русской словесности, коей изъяснялся Фёдор Иванович. В любом случае любовь – это свобода, это дар, который человек преподносит Богу и другому человеку. Любовь не терпит насилия. Но любовь скрепляет людей гораздо сильнее, чем заградотряды за цепями наступающих и пресс государства, который бьёт по нам и превращает в одинаковые изделия. Любовь к дому и к Родине всегда была для отрицания смерти гораздо более сильным стимулом чем страх. И тогда уже становится неважно, кто ты и чем ты отличаешься от других. Рождается единство всенародного героизма на совершенно другом уровне. Но подвиг нельзя совершить насильно. Это доступно только свободному человеку, окрылённому любовью.

«Сибиряки» — это те, кто подсознательно не признают нормативный, официальной разрешённый свыше характер нации. Они признают свободную волю других людей, их право быть самими собой. И они верят в то, что чужая свобода не обернётся против них. Свободный человек человеку – брат, а не волк. (Волки, кстати, своими взаимоотношениями – верностью, заботой и любовью могут дать сто очков форы разным двуногим)

«Сибиряки» — те, кто признает, себя и «русскими», и «сибиряками» одновременно. Потому что русские – это не Великая Русская Стена из миллионов одинаковых кирпичей, сцементированных страхом. Русские – это море, в которое впадают сотни рек и буйствуют сотни течений. Но это море – русское. Стихия рождает сибирский поток, который вырывается из прежних запруд.

Прочтите ещё раз стихотворение, замените «славянский» на «сибирский» и оно приобретёт актуальность.

Мы попробуем «любовью» и свободой. Дай нам Бог вынести этот искус. А история нас рассудит.

По материалам sibariana.livejournal.com

Из переполненной Господним гневом чаши

Кровь льется через край, и Запад тонет в ней —

Кровь хлынет и на вас, друзья и братья наши —

Славянский мир, сомкнись тесней…

«Единство, — возвестил оракул наших дней, —

Читайте также:  Анализ крови как понять вирусная или бактериальная инфекция

Быть может спаяно железом лишь и кровью…»

Но мы попробуем спаять его любовью —

3 Но не смущайся, сердце наше, —

газ. «Голос». 1870. № 274. 4 октября.

3 Но не смущайтесь, братья наши!

5 «Единство» — возгласил оракул наших дней —

7-8 А мы попробуем спаять его любовью,

А там посмотрим — что прочней?

ж. «Заря». 1870. № 10, октябрь. С. 3.

КОММЕНТАРИИ:

Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 7.

Список — Альбом Тютч. — Бирилевой (с. 224).

Первая публикация — ж. «Заря». 1870. № 10, октябрь. С. 3; газ. «Голос». 1870. № 274, 4 октября. Затем — ж. «Православное обозрение», 1870. № 11, ноябрь. С. 396. Вошло в Изд. СПб., 1886. С. 296; Изд. 1900. С. 299.

Датируется концом сентября 1870 г.: 1 октября состоялось публичное чтение стихотворения.

В автографе из слов, представляющих собой цитацию выражения Бисмарка (5–6 ст.), взято в кавычки только первое («Единство»). Под текстом подпись «Ф. Т.». Слева от подписи — дата, поставленная рукой Эрн. Ф. Тютчевой, — «1866», явно недостоверная.

Содержание, по всей видимости, относится к 1870 г.: в первых двух строках имеется в виду франко-прусская война, начавшаяся 7/19 июля 1870 г. Р. Ф. Брандт отмечает: «…эта пьеска с таким же и даже большим правом, вместо возникновения после поражения Австрии, Северного союза и прусской гегемонии, могла быть отнесена к объединению Германии во время французской войны 1870–1871 гг. Упоминаемый в «Двух единствах» «оракул наших дней» есть, конечно, князь Бисмарк» (Материалы. С. 77). Однако уже утром 1 октября 1870 г. стихотворение было прочитано на празднестве, устроенном Славянским Благотворительным Комитетом по случаю присоединения к Православию 13 чехов (чин присоединения был совершен в Александро-Невской лавре митрополитом Исидором).

Цитируемые в 5-6-й строках слова князя Отто фон Бисмарка (1815–1898), германского государственного деятеля и дипломата, с 1871 г. канцлера Германской империи, осуществившего объединение Германии под главенством Пруссии, — яркое выражение его идеологии. В 1873 г., уже на смертном одре, Тютчев продиктовал письмо бар. Пфеффелю, где, среди прочего, коснулся и темы «Двух единств»: «Князь Бисмарк не столько восстановил Германскую империю, сколько возобновил предания Римской империи. Отсюда тот варварский характер, отличавший ведение последней войны, что-то систематически беспощадное, ужаснувшее мир»(СН. 1917. Кн. 22. С. 278).

Смысл обозначенной Тютчевым в письме идеи подробно изложил И. С. Аксаков: «Германия, по-видимому, объединилась и славит свое единство. Но на такое объединение не было того добровольного согласия, которое считал Тютчев необходимым. Она объединилась, выкинув за борт Австрию, но вместе с Австрией и немецкий элемент Австрийской монархии, сильный не столько числительностью, сколько историческими преданиями и своим значением исторического политического центра для католического населения Германии. Германская новейшая империя возникла не органически, но чрез завоевание. Она скреплена не нравственными узами, не тяготением, свободным и естественным, частей к центру, а «кровью и железом». «Кровь и железо» возведены ею в принцип, оправданы теориею, поставлены на рациональные основы. Ею не только проявлено на факте, но и провозглашено как руководящее начало: право сильного. Наконец, по роковому закону логики, Германская империя объявляет сама себя несовместимою со свободою верующей совести и с церковною стихией христианского общества и пытается снова закрепостить освобожденную христианством человеческую личность, снова поработить христианский мир языческому государственному принципу. На таком отрицании всех нравственных органических начал не может быть созиждено ничего прочного, — несмотря ни на какую грозную вещественную силу, ни на какую беспощадную последовательность рационализма. Напротив, именно в силу этой последовательности, — непременного свойства рационализма, — результаты внутреннего противоречия, которым проникнуто насквозь насильственное германское единство, не замедлят оказаться наружу. «Антагонизм, — повторим слова Тютчева, — только был усыплен, но не упразднен» (Биогр. С. 211–212).

Единству «железа и крови» противопоставлена у Тютчева Всемирная монархия, или, другими словами, Вселенская империя. «Было бы ошибочно, кажется нам, соединять с термином Тютчева «Вселенская Империя» представление о каком-то воплощенном завоевательном принципе, ищущем поработить себе все народы и страны, и проч.», — пишет Аксаков. «… Его будущая Империя характеризуется тою особенностью, что духовное начало, которым она имеет жить и двигаться, есть начало православное, т. е. христианское церковное предание, сохранившееся теперь на Востоке, — одним словом, начало, исключающее понятие о завоевании и порабощении. Напротив, судя по программе, Россия, по мнению Тютчева, призвана поставить все народы и страны в правильные, нормальные условия бытия, освободить и объединить мир Славянский, мир Восточный, вообще явить на земле силу земную, государственную, просветленную или определенную началом Веры, служащую только делу самозащиты, освобождения и добровольного объединения: вспомним его стихи, где он, обращаясь к славянам, говорит, что в противоположность Бисмарку, спаявшему единство Германии ferro et igne, «железом и кровью», — мы, т. е. славяне, «попробуем спаять единство любовью, —

А там увидим — что́ прочней.

В таком, собственно, смысле следует, кажется, разуметь и его выражения о будущем вселенском государстве, «опирающемся (appuyé) на Вселенскую Церковь», или «приобщенном к Церкви (associé)», а никак не в смысле какой-то солидарности или тождественности судеб России или этой будущей «Империи» и Вселенской Церкви. Точно так же и выражение, что эта «Христианская Империя будет окончательною (l’Empire définitif)», нужно, думаем мы, понимать таким образом, что этою «Империею» завершится историческое предание об Империи, заключится ряд преемственных политических формаций во образе и с притязаниями имперскими, и вообще во образе государства, и что затем, после известного периода существования, мир, износив все существующие ведомые нам исторические формы общежития, начнет новое бытие, в формах новых, неведомых…» (Биогр. С. 230–231).

Запечатленные в стихотворении идеи развивались Тютчевым еще задолго до этого в статьях «Россия и революция» и «Папство и римский вопрос»: западным началам революции и папства как антихристианских явлений человеческого «Я», предоставленного самому себе, противопоставлено Православие, из которого исходит для России принцип подлинного единства на уровне народном, государственном и церковном.

Читайте также:  Лечение папиллом у мужчин - методы удаления новообразований, медикаментозные и народные средства

А. А. Киреев оставил в своем дневнике свидетельство, что Тютчев, потрясенный перспективой бомбардировки прусской армией осажденного Парижа, назвал пруссаков «гуннами, ходившими в школу»; а в одном из писем к жене поэт говорит о франко-прусской войне как о «публичном акте людоедства» (ЛН-2. С. 410).

В газ. «Голос» сообщалось, что на торжественном обеде в честь присоединения тринадцати чехов-католиков к Православию, где было прочитано стих. «Два единства», сам автор стихотворения отсутствовал по болезни. Однако М. Ф. Тютчева-Бирилева писала, что «это была простая отговорка, и утром того же дня он присутствовал при отлично удавшейся церковной церемонии отречения». Газ. «Голос» также отмечала: «Громкими взрывами рукоплесканий сопровождалось чтение этого восьмистишия, повторенного по желанию всего общества, и тост, предложенный за маститого поэта, был принят с единодушным восторгом» (ЛН-2. С. 410) (Ф. Т.).

По материалам ftutchev.ru

Ученица 10 класса гимназия

1. Вместо предисловия – стр. 2

2. Легенда о Тютчеве – стр. 3-4

3.Политическая лирика Тютчева – стр.4 –5

4.Россия «земная» и «небесная» – стр. 6 – 7

5.«В Россию можно только верить…» – стр. -8

7. Список литературы – стр. 11

Ф. И. Тютчев, по мнению русского философа конца 19 века Владимира Соловьева, «не только чувствовал, а и мыслил, как поэт». Особенно ясно осознавал «ту таинственную основу жизни, на которой зарождается смысл космического процесса, и судьба человеческой души, и вся история человечества». Одной из особенностей его мышления была Россия, непостижимая здравой логикой, блеск и нищета которой причудливо сочетаются и неотделимы друг от друга.

Отталкиваясь от этой мысли, попытаемся представить понимание поэтом исторической миссии России, определить политические и поэтические взгляды Тютчева в стихотворениях о Родине.

… Тютчев был не только самобытный, глубокий

мыслитель… но и один из малого числа носителей,

даже двигателей нашего русского, народного

Тютчев вообще из тех поэтов, что «не встраиваются в ряд». Хронологически, по времени рождения и литературного формирования, он вроде бы должен принадлежать «пушкинской плеяде». Но нет: Пушкиным он не был замечен и оценен, а стихотворения его, опубликованные при жизни Пушкина, оказались вовсе «не востребованы» пушкинской эпохой и остались как бы «несуществующими». Тютчев не стал «своим» и среди поэтов младшего поколения – тех, кто, собственно, и составил школу «чистого искусства»: ни с Фетом, ни с Майковым, ни с Полонским он не сблизился ни дружески, ни творчески. В молодости его причисляли к «немецкой школе» поэтов – искали ему место среди русских «любомудров», последователей идей германской философии. Но и в это «место» он не вписывался. В 1833 году в популярной московской газете «Молва» было опубликовано его стихотворение « Silentium !», внешне как будто отражавшее излюбленные идеи очень ценимого русскими «любомудрами» Ф. В. Шеллинга. Признание в поэтической немощи передать точными словами, логической речевой формулой внутреннюю жизнь души в её полноте и правде.

Тютчев, по мнению Соловьева, был поэт- философ, который, воссоздавая образ «надмирного мироустройства», конструировал на основе его и особенности жизни человека вообще – и основы бытия современной ему России: «Как, по словам одного учителя церкви, душа человеческая по природе христианка, так Тютчев считал Россию по природе христианским царством ». Отсюда, по мне мнению интерпретатора, и представление о России как «не столько о предмете любви, сколько веры» («В Россию можно только верить»), «благоговение к религиозному характеру народа»…

Тютчев – философ проявил себя не только в стихах. В 40 – годы кристаллизируется его политическое мировоззрение. В 1843 – 1850г. поэт выступает с политическими статьями: «Россия и Германия», «Россия и Революция», «Папство и римский вопрос». В 1840 – 1850 – х годах он, к примеру, работал над философским и политическим трактатом «Россия и Запад». Трактат не был завершен (автор напечатал лишь две французские брошюры, вызвавшие большой резонанс) – но ряд философских (точнее: историософских) идей Тютчева, вполне оригинальных, можно по нему восстановить. Но почему – то не хочется этого делать…

А Тютчев – поэт, как всякий поэт, должен быть интересен прежде всего своей личностью. Но вот незадача: с точки зрения обычных «человеческих» критериев эта личность поначалу кажется совсем не интересной.

Биография его тоже не являет крупной личности – и всего менее похожа на биографию поэта. «Усадебное» детство; учеба в Московском университете; ранний ( в 14 лет) литературный дебют, не вызвавший особого ажиотажа; затем – 22-летняя служба за границей на скромной должности младшего секретаря русского посольства в Мюнхене, где Тютчев проявил себя, по характеристике Погодина, как «барич по происхождению, сибарит по привычке, ленивый и беспечный по природе…не способный к постоянному занятию…». Он ведет вполне светскую жизнь, влюбляется в красивых немок, женится ( сначала в 1826 году, потом, после смерти первой жены, в 1839 году)- все почему – то на немецких вдовушках… Он совершает служебный проступок, отставляется от должности, но продолжает жить в Мюнхене без определенного положения и без заработка… В возрасте 41 года он возвращается в Россию, где до конца жизни служит в комитете иностранной цензуры. И продолжает влюбляться: то в Е. А. Денисьеву (в 47-летнем возрасте), то в Е. К. Богданову (в 64-летнем возрасте)… И – блистает в петербургском обществе своими изысканными афоризмами.

Всю свою жизнь он пишет стихи, но это обстоятельство играет в его жизни самую маловажную роль.

Но каждое из стихотворений Тютчева – отражение конкретного фрагмента его личностной практики. Но сама глубина постижения этого «фрагмента» оказывается, как мы видели, предельной, возвышающейся до широчайшего, почти символического, обобщения.

По материалам 59311s003.edusite.ru

Добавить комментарий