Главная > Болезни > И кровь людей то славы то свободы то гордости багрила алтари

И кровь людей то славы то свободы то гордости багрила алтари

Что ж в сердце чувствую тоску

И грусть в душе моей смертельну?

Под пеплом в дыме зрю Москву,

О страх! о скорбь! Но свет с эмпира

Объял мой дух,-отблещет лира;

Восторг пленит, живит, бодрит

И тлен земной забыть велит,

«Пой!-мир гласит мне горний, дольний, И оправдай судьбы господни».

Открылась тайн священных дверь!

Исшел из бездн огромный зверь,

Дракон иль демон змеевидный;

Со крыльев смерть и смрад трясут,

Отенетяя вкруг всю ошибами сферу,

Горящу в воздух прыщут серу,

И движут ось всея вселенны.

Бегут все смертные смятенны

От князя тьмы и крокодильных стад.

Они ревут, свистят и всех страшат;

А только агнец белорунный,

Смиренный, кроткий, но челоперунный,

Восстал на Севере один, Исчез змей-исполин!

Брань с светом тьмы? добра со злобой?

Иль так рожденный утробой

Коварств крамола, лесть, татьба

В ад сверглись громом с князем бездны,

Которым трепетал свод звездный,

И след его был плач, стон, горе.

И бог сорвал с него свой луч:

Тогда средь бурных, мрачных туч

Он поругал. Тут все в нем чувства закричали,

Исслали храмы стон, И обезумел он.

Сим предузнав свое он горе,

Что царство пройдет его вскоре,

Не мог уже в Москве своих снесть зол,

Решился убежать, зажег, ушел;

Вторым став Навходоносором,

Кровавы угли вкруг бросая взором,

Лил пену с челюстей, как вепрь,

Но, Муза! таинственный глагол

Как твердой грудью и душою

Росс, ополчась, на галла шел;

Как Запад с Севером сражался,

И молньи с молньями секлись,

На Бородинском поле страшном,

На Малоярославском, Красном.

Там штык с штыком, рой с роем пуль,

Ядро с ядром и бомба с бомбой,

Жужжа, свища, сшибались с злобой,

И меч, о меч звуча, слал гул;

Там всадники, как вихри бурны,

Темнили пылью свод лазурный;

Там бледна смерть с косой в руках,

Какая честь из рода в род

Что ей избавлена вселенна

Как бурны вы стремились воды,

Чтоб поглотить край росса весь;

Почто вы спяща льва будили,

Почто вмешались в сонм вы злых

Грабителям поверглись в узы

Где царственны, народны правы?

Где, где германски честны нравы?

Друзья мы были вам всегда,

Но вы, забыв и клятвы святы,

Ползли грызть тайно наши пяты.

Где бога нет, окроме злата,

Быв чуждых царств не сыт, ты шел с Наполеоном,

Хоть прелестей твоих уставы

Давно уж чли венцом мы славы;

Но, не довольствуясь слепить умом,

Ты мнил попрать нас и мечом,

Всегда на Запад ужас наносили…

О росс! о добльственный народ,

Великий, сильный, славой звучный,

По сердцу прост, по чувству добр,

Ты в счастьи тих, в несчастьи бодр,

В терпеньи лишь себе подобен.

Что в нынешнем ты страшном бедстве

В себе и всем твоем наследстве

Дал свету дух твой знать прямой!

Лобзайте, родши, чад, их-чада,

Что в вас отечеству ограда

Мужей супруги, сестры братья,

Что был всяк тверд среди несчастья.

Без нас вы рано или поздно,

Как все несут, его ярмо, Уж близилось оно;

Но мы, как холмы, быв внутрь жуплом наполненны,

По материалам rubook.org

«Была пора» Александр Пушкин

Была пора: наш праздник молодой
Сиял, шумел и розами венчался,
И с песнями бокалов звон мешался,
И тесною сидели мы толпой.
Тогда, душой беспечные невежды,
Мы жили все и легче и смелей,
Мы пили все за здравие надежды
И юности и всех ее затей.

Теперь не то: разгульный праздник наш
С приходом лет, как мы, перебесился,
Он присмирел, утих, остепенился,
Стал глуше звон его заздравных чаш;
Меж нами речь не так игриво льется.
Просторнее, грустнее мы сидим,
И реже смех средь песен раздается,
И чаще мы вздыхаем и молчим.

Всему пора: уж двадцать пятый раз
Мы празднуем лицея день заветный.
Прошли года чредою незаметной,
И как они переменили нас!
Недаром — нет! — промчалась четверть века!
Не сетуйте: таков судьбы закон;
Вращается весь мир вкруг человека,-
Ужель один недвижим будет он?

Припомните, о други, с той поры,
Когда наш круг судьбы соединили,
Чему, чему свидетели мы были!
Игралища таинственной игры,
Металися смущенные народы;
И высились и падали цари;
И кровь людей то Славы, то Свободы,
То Гордости багрила алтари.

Вы помните: когда возник лицей,
Как царь для нас открыл чертог царицын.
И мы пришли. И встретил нас Куницын
Приветствием меж царственных гостей,-
Тогда гроза двенадцатого года
Еще спала. Еще Наполеон
Не испытал великого народа —
Еще грозил и колебался он.

Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас… и племена сразились,
Русь обняла кичливого врага,
И заревом московским озарились
Его полкам готовые снега.

Вы помните, как наш Агамемнон
Из пленного Парижа к нам примчался.
Какой восторг тогда пред ним раздался!
Как был велик, как был прекрасен он,
Народов друг, спаситель их свободы!
Вы помните — как оживились вдруг
Сии сады, сии живые воды,
Где проводил он славный свой досуг.

И нет его — и Русь оставил он,
Взнесенну им над миром изумленным,
И на скале изгнанником забвенным,
Всему чужой, угас Наполеон.
И новый царь, суровый и могучий,
На рубеже Европы бодро стал,
И над землей сошлися новы тучи,
И ураган их . . . . . . . . . .

Стихотворение «Была пора: наш праздник молодой…», написанное в 1836 году, — одно из последних произведений Пушкина. Оно посвящено двадцатипятилетию со дня открытия Царскосельского лицея и выдержано в жанре дружеского послания. В первой строфе лирический герой вспоминает счастливые дни юности, когда товарищи собирались тесною толпой и «с песнями бокалов звон мешался». То беспечное в хорошем смысле слова время — пора надежд, мечтаний. Жизнь казалось легкой, а все дороги открытыми. Вторая строфа будто зеркально отражает первую. Герой с грустью констатирует: «Теперь не то…». Молодость ушла, стало меньше веселья на праздниках, песни практически перестали звучат, их сменило задумчивое молчанье. У читателей возникает ощущение, что каждая строка первой строфы во второй подается со знаком «минус». Подобная антитеза — противопоставление юности и зрелости — вполне традиционна. Она часто встречается и у других писателей.

Читайте также:  Быстрое и эффективное снятие боли при подагре

Начало третьей строфы — логическое продолжение предыдущих рассуждений. Герой печально говорит:
Прошли года чредою незаметной,
И как они переменили нас!

Кажется, и дальше в стихотворении будет царить атмосфера грусти, но происходит неожиданный поворот: «Недаром — нет! — промчалась четверть века!». Затем следует определение закона судьбы:
Вращается весь мир вкруг человека, —
Ужель один недвижим будет он?

В тосте, произнесенном на дружеской пирушке, возникает философская проблематика. Человеческую жизнь Пушкин сравнивает с жизнью Вселенной. Внутренний мир человека он словно проецирует на мир Вселенной. В начале четвертой строфы лирический герой вновь обращается к товарищам, прося их припомнить, что вместе удалось им пережить. И здесь появляются «игралища таинственной игры». Через этот образ стихотворение выводится на совершенно другой уровень. Отходит на второй план дружеское застолье. Его сменяет нечто более глобальное — мировая история, в которую оказываются вписаны лицеисты. Впоследствии масштаб снова будет варьироваться. Например, в пятой строфе герой напрямую обращается к бывшим одноклассникам. При этом речь идет о воспоминаниях, доступных узкому кругу людей, — о том дне, когда Царскосельский Лицей впервые открыл свои двери для учеников.

Согласно свидетельствам современников, стихотворение Пушкин декламировал на последней в своей жизни встрече лицеистов. При этом поэт так разволновался и расчувствовался, что даже не смог завершить чтение.

По материалам pishi-stihi.ru

Предсвадебные хлопоты омрачились тяжелой утратой – 14 января 1831 года скончался один из самых близких друзей Пушкина барон Антон Антонович Дельвиг. Плетнев [1] в тот же вечер сообщает об этом Пушкину в Москву письмом. «Приготовьте Пушкина, – пишет Орест Сомов Баратынскому, – который, верно теперь и не чает, что радость его возмутится такой горестью» [2] .

Только 18 января Пушкин получает сообщение от Плетнева: «Ночью. Половина 1-го часа. Среда. 14 января, 1831. С.Петербург… Я не могу откладывать, хотя бы не об этом писать тебе. По себе чувствую, что должен перенести ты. Пока еще были со мной добрые друзья мои и его друзья, нам как-то было легче чувствовать всю тяжесть положения своего. Теперь я остался один. Расскажу тебе, как все это случилось. Знаешь ли ты, что я говорю о нашем добром Дельвиге, который уже не наш?…» Он был в числе тех, о ком звучала пушкинская строка из «Безверия»:

Но, други! Пережить ужаснее друзей. » [3]

На следующий день Пушкин сообщает об этой утрате П.А. Вяземскому: «Вчера получили мы горестное известие из Петербурга – Дельвиг умер гнилою горячкою. Сегодня еду к Салтыкову, он, вероятно уже все знает…»

В письме к Плетневу от 21 января 1831 г. Пушкин изливает всю свою горечь постигшей утраты: «Ужасное известие получил я в воскресенье… Грустно, тоска. Вот первая смерть мною оплаканная… Никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду – около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Считай по пальцам: сколько нас? ты, я, Баратынский, вот и все. Вчера провел я день с Нащокиным, который сильно поражен его смертию, говорили о нем, называя его покойник Дельвиг, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен. Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так. Баратынский болен с огорчения. Меня не так то легко с ног свалить. Будь здоров – и постараемся быть живы».

Пушкин и его московские друзья не успели приехать на похороны А.А. Дельвига, которые состоялись 17 января 1831 года, о чем «Санкт-Петербургский вестник» сообщил: «В субботу, 17 января, родные, знакомые и почти все живущие в Петербурге литераторы отдали последний долг поэту нашему барону Антону Антоновичу Дельвигу: бренные останки его преданы земле на Волковом, и слезы, непритворные слезы горести оросили гроб любимца муз».

Через десять дней после похорон московские друзья Дельвига – Пушкин, Баратынский, Вяземский и Н.Языков, после панихиды – «совершили тризну» по нему: обедали вместе у Яра на Кузнецком мосту, вспоминали усопшего, делились своими соображениями о будущей судьбе литературного наследия поэта и издателя альманаха «Северные цветы» и «Литературной газеты». Возможно, в этот вечер Баратынский вспоминал о том, как он с Дельвигом и его лицейским другом Михаилом Яковлевым жили под одной крышей в Петербурге, а Пушкин его элегию «Грусть»:

Счастлив, здоров я! Что ж сердце грустит?

Нет! Не грядущего страх жмет и волнует его.

Что же? Иль в миг сей родная душа расстается с землею?

Иль в миг оплаканный друг вспомнил на небе меня?»

Н.М. Языков в письме к брату от 28 января 1831 г. писал: «Вчера совершилась тризна по Дельвиге. Вяземский, Баратынский, Пушкин и я… обедали вместе у Яра… «Лит. Газета» кончается, а взамен ее вышепоименованные (кроме меня, разумеется) главы нашей словесности предпринимают, хотя с 1832-го года, издавать общими силами журнал «Денница».

31 января, получив от Плетнева письмо и деньги за издание «Бориса Годунова», Пушкин в тот же день отвечает, благодарит за деньги и просит передать вдове АА.Дельвига Софье Михайловне 4000 рублей. Приглашает Плетнева поддержать идею Баратынского и «написать втроем» жизнь Дельвига, «жизнь, богатую не романтическими приключениями, но прекрасными чувствами, светлым чистым разумом и надеждами».

«Жизнь поэта, – писал историк В.О. Ключевский, – только первая часть его биографии, другую и более важную часть составляет посмертная история его поэзии». 25 января вышел очередной номер «Литературной газеты» с некрологом. Н.И. Гнедич выполнил свой обет. Дельвиг в дни тяжелого недуга Гнедича, утешая, обещал элегию, если что случится, и просит о том же его.

Читайте также:  Ггтп расшифровка биохимического анализа крови у взрослых таблица

На могиле, уже мне грозившей,

Ты обещал воспеть Дружбы прощальную песнь;

Так не исполнилось! Я над твоею могилою ранней

Слышу надгробный плач Дружбы и Муз и Любви!

Бросил ты смертные песни, оставил ты бренную землю,

Мрачное царство вражды, грустное светлой душе!

В мир неземной ты унесся, небесно-прекрасного алча;

И, как над прахом твоим слезы мы льем на земле, —

Ты во вратах уже неба, с фиалом бессмертия в длани,

Песнь полновесную там со звездами утра поешь.

Посвящения Гнедича, Михаила Деларю, Туманского, Розена, статья Михаила Плетнева, слова Пушкина: «Память Дельвига есть единственная тень моего существования» были и утешением семье и близким покойного, и стали памятником.

На 40-й день поминали усопшего каждый по себе, с думой обо всех, но то была тайна каждого, ибо верили в то, что тень его посещает всех о нем помнящих.

«Дельвиг, как и Пушкин, был пастырем поэзии. С его именем связаны первые публикации Пушкина, Баратынского, Языкова, первые упоминания о гениальности Державина и Пушкина. В опальный период жизни Пушкина, когда Владимир Раевский, Кондратий Рылеев и Александр Бестужев, Вильгельм Кюхельбекер, Павел Катенин шумели и мнили себя вожаками гражданской поэзии, Дельвиг задавал тон поэзии и оценке сочинений Пушкина. По выходу «Бориса Годунова» он пишет о судьбах царевича Димитрия и сына Бориса Годунова Федора, «видя хотя и заслуженные страдания великого человека, невольно умиляешься, невольно веришь, что кара за убиение невинного царевича падет на одну голову его и не тронет невинного сына, но за чистую кровь Димитрия небо потребовало чистой жертвы, и нам, знающим судьбу его семейства, тем трогательнее кажутся последние слова умирающего Бориса, вотще наставляющего сына, как царствовать».

По материалам litlife.club

Была пора: наш праздник молодой
Сиял, шумел и розами венчался,
И с песнями бокалов звон мешался,
И тесною сидели мы толпой.
Тогда, душой беспечные невежды,
Мы жили все и легче и смелей,
Мы пили все за здравие надежды
И юности и всех ее затей.

Теперь не то: разгульный праздник наш
С приходом лет, как мы, перебесился,
Он присмирел, утих, остепенился,
Стал глуше звон его заздравных чаш;
Меж нами речь не так игриво льется.
Просторнее, грустнее мы сидим,
И реже смех средь песен раздается,
И чаще мы вздыхаем и молчим.

Всему пора: уж двадцать пятый раз
Мы празднуем лицея день заветный.
Прошли года чредою незаметной,
И как они переменили нас!
Недаром — нет! — промчалась четверть века!
Не сетуйте: таков судьбы закон;
Вращается весь мир вкруг человека,-
Ужель один недвижим будет он?

Припомните, о други, с той поры,
Когда наш круг судьбы соединили,
Чему, чему свидетели мы были!
Игралища таинственной игры,
Металися смущенные народы;
И высились и падали цари;
И кровь людей то Славы, то Свободы,
То Гордости багрила алтари.

Вы помните: когда возник лицей,
Как царь для нас открыл чертог царицын.
И мы пришли. И встретил нас Куницын
Приветствием меж царственных гостей,-
Тогда гроза двенадцатого года
Еще спала. Еще Наполеон
Не испытал великого народа —
Еще грозил и колебался он.

Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас… и племена сразились,
Русь обняла кичливого врага,
И заревом московским озарились
Его полкам готовые снега.

Вы помните, как наш Агамемнон
Из пленного Парижа к нам примчался.
Какой восторг тогда пред ним раздался!
Как был велик, как был прекрасен он,
Народов друг, спаситель их свободы!
Вы помните — как оживились вдруг
Сии сады, сии живые воды,
Где проводил он славный свой досуг.

И нет его — и Русь оставил он,
Взнесенну им над миром изумленным,
И на скале изгнанником забвенным,
Всему чужой, угас Наполеон.
И новый царь, суровый и могучий,
На рубеже Европы бодро стал,
И над землей сошлися новы тучи,
И ураган их . . . . . .

Как и в стихотворении «Чем чаще празднует лицей», в этом произведении чувствуется горечь. Беззаботная молодость ушла. Вчерашние мальчишки стали более умудренными, остепенились. Уверенно продвигаются по служебной лестнице Горчаков, Маслов, Гревениц, Юдин. Матюшкин стал исследователем полярной Арктики. Всеми обожаемый обезьянка Миша Яковлев стал сенатором, но это совершенно не мешало ему радовать друзей и близких своим артистическим талантом. В памяти людей близко его знавших, он остался как композитор и исполнитель своих и чужих произведений. При Нидерландском королевском дворе служит Сергей Ломоносов. Александр Сергеевич Пушкин – известный поэт и писатель.

Семерых лицеистов уже нет в живых. Пушкину осталось жить 3 месяца. Тяжелые тучи травли сгущались над его головой. Жить стало невыносимо.

В стихотворении «Была пора: наш праздник молодой…» Пушкин вспоминает Наполеона и войну 1812 года. На его глазах многое переменилось, и, казалось, что прошло не четверть века, а целый век.

Чему, чему свидетели мы были!

Игралища таинственной игры,

Металися смущенные народы;

И кровь людей то Славы, то Свободы,

То Гордости багрила алтари.

Национально-освободительное движение в Греции, революции в Испании, Сицилии. Восстания в Германских землях. Величие и падение Наполеона. Да и Россия тоже успела отличиться восстанием декабристов, напугавшим власть имущих. Двое лицеистов – Иван Пущин и Виля Кюхельбеккер отбывали ссылку за участие в нем. Милый долговязый Кюхля так и умрет в Тобольске в 1844 году, а Пущин вернется из холодной Сибири в 1856 году.

Для Пушкина это посвящение Лицею стало последним.

По материалам poetpushkin.ru

Добавить комментарий